Осенний холод
Перед рассветом
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Осенний холодПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | следующуюСледующая »


Welcome Энтрери . ADF 
Доброго времени суток, дорогой гость.
Вряд ли здешние записи покажутся тебе интересными, ведь большинство из них - личные и закрытые. Удивительно, правда?
Но если все же тебя что-то заинтересует - милости прошу. Это - сборник прочитанных мною книг, музыки, моих размышлений и прогулок по Петербургу.

­­


Санкт-Петербург
19
Водолей
Драйзер
ВЛЭФ
ADF


Подробнее…­­
комментировать 19 комментариев | Прoкoммeнтировaть
пятница, 21 сентября 2018 г.
Книга с именем моим в заглавии Энтрери . ADF 20:56:39
Временами я ощущаю себя книгой.


Подробнее…Есть люди, которым нравится читать книги. Они могут перелистывать уже знакомые страницы, находя в них все новое и новое.
Есть те, кто успокаивается, прочитав лишь один раз. Они помнят, что читали нечто подобное, но не стремятся вникнуть глубже.
Сейчас вокруг меня много людей, что вообще не читают (особенность выбранного вуза). И для них книга - бесполезная вещь, если это не учебник по теории поля или не справочник по спец-функциям.


Что же я за книга?
Я себя оценил бы как сборник интересных фактов и рассказов различной длины: одни на страницу, другие на сотню. Но большей частью - обрывки знаний из разных сфер и различной давности.
Отчасти поэтому я - не шибко увлекательное чтиво.
Заметил интересную вещь: в моем представлении о себе как о книге нет цельности.


Вадим книг не читал уже давно, и читать не собирается. Он пролистал пару страниц, создал себе образ - и удовлетворился им (и по-своему прав). Для него куда любопытнее те справочники и учебники, что могут быть полезны.
Л больше подвержен читательским порывам. Он не всегда находит время на чтение, но если ему стало интересно - он прочтет. Спустя какое-то время может и перечитать. Временами он просто любит стоять с книгой в метро: он не может полностью сконцентрироваться, но она приносит ему спокойствие.
Ильяс, наверное, даже в школе не читал. Он вообще предпочитает видео, кино. На него книги навевают скуку. Он вежливо пролистает ее, если потребуется, но не будет вчитываться. "Да, интересно", - безразлично пожмет плечами.
Санек изредка может заинтересоваться книгой. Слишком подвижен для чтения; но когда на него нападает тоска, он заварит чай и откроет печатное издание. Ему может быть искренне интересно - или скучно. Но книга помогает ему вновь обрести себя.
Надя судит весьма поверхностно о книгах. Из тех людей, что смотрят на обложку. В ее позиции есть доля логики. Но ей нужен захватывающий сюжет и персонажи, что ей будут симпатичны.
Полина любит читать. Ей это действительно нравится и захватывает. Она старается вникнуть в суть, проникнуться чужими жизнями, переживает за героев. Она может перечитать ее, если почувствует необходимость. И хорошо запоминает прочитанное, потому что проживает, как свою жизнь.

Бель предпочитает читать огромные многотомники с хорошим юмором, яркими и героичными героями, поворотными поворотами и всем в этом духе. Она сохраняет себе понравившиеся цитаты, хорошо помнит персонажей. Действительно проникается атмосферой созданного автором мира.
Энди - из тех людей, что читают редко, но метко. Ее может заинтересовать что угодно: и энциклопедия о динозаврах, и детектив, и сложный роман. Главное - чтобы было интересно.

Можно было бы долго так перечислять моих друзей и знакомых, но зачем? О ком хотел, о тех сказал.
Как Я читаю книги?
Да как все: по-разному. Одни - для души и покоя; вторые - для "подумать"; третьи - отдохнуть и расслабиться.
Из особенности могу отметить одно качество: почти никогда не говорю, что книга была плохой. Я мог быть несогласен с автором; мне могли не нравиться, раздражать персонажи; мог быть неприятен стиль повествования или письма.
Но это не значит, что книга была плохой. Плохая книга - пустая. Я не люблю "пустые" книги, как не люблю и "пустых" людей.

Быть может, поэтому у меня столь сильная тяга к записыванию своих дней, воспоминаний, мыслей? Чтобы перечитывать "самого себя"?


­­


Из событийного:


- позвал Л прогуляться после пар. Он согласился, но осилил лишь путь до Мужества. К тому же, с нами пошел Ильяс. Наверное, в следующий раз попрошу оставить нас вдвоем.
- в который раз поражаюсь своему организму. Я не болею до тех пор, пока не подумаю о болезни. Так и в этот раз: я запретил себе болеть до 12го (т.к. нужно было срочно сдать все долги); но стоило мне допустить мысль "А может, к черту все, заболеть?" - так на-те, здравствуйте. И не просто горло с насморком - до лихорадки и капитальной слабости организма. Остается лишь надеяться, что он все же смог таким образом "перезагрузиться".
- я бы рад видеть этого парня в кофейне. В последний раз я его видел две недели назад, и был он в невеселом расположении духа, вопреки своему обыкновению. Мне неуютно в его присутствии - я нередко теряюсь рядом со столь живыми и активными людьми; но он приподнимает мне настроение. Мне бы хотелось однажды тоже научиться дарить окружающим свет и радость, пускай всего лишь крупицы. За последние два года я научился ценить подобные вещи.
- перечитав свои дневники, в очередной раз поразился: как же на самом деле много у меня друзей. Людей, что ценили и любили меня. Несмотря на мои ошибки, падения, слова и поступки. Когда-нибудь я смогу им отплатить за это. Надеюсь.
- на матфизе вновь встал вопрос о нашем уровне знаний. Пока сидел в холле ГЗ, задумался: прошло два года, но действительно освоил я лишь крупицы материала. Наверное, стоит быть откровенным, если не с кем-то, то хотя бы с самим собой: я хотел бы подняться на уровень знаний Ильяса. Этот вопрос заслуживает отдельного размышления. Не буду пихать его сюда.
- почувствовал резкое отвращение к Кас. Он ныл про родителей, бухающего одногруппника, у которого ночует, на призрачных общажных тараканов и нехватку денег. И впрямь вспоминаются слова Монте-Кристо: мнит себя несчастнее других. Какой же он... жалкий. В нем есть множество хороших качеств, но он так много позирует - и так мало стоит на деле. Не могу сказать, что не знал этого раньше; но осознание этого неприятно потрясло меня.
- трус. Я, наконец-то, нашел подходящее слово. Одно из, но все же. Трусость. Вот что меня так раздражает в Ильясе. Вот что отталкивает.

Хватит.


­­


Категории: Дневниковое, Размышления, Учеба
среда, 19 сентября 2018 г.
19 сентября Энтрери . ADF 10:59:04
Моя ностальгия зачастую связана с тоской по осмысленности. Спустя год, два, пять - вещи и привычки теряют тот смысл, в коем я раньше находил утешение.

Подробнее…­­Сегодня удивительно теплый и солнечный день. Заваривая чай, я не мог отмахнуться от нахлынувших школьных воспоминаний, связанных с 10 классом. Осень, начало новой учебы, давление с предстоящим ЕГЭ - и как я каждый вечер списывался в скайпе с Ахматовым. Он привносил в тот период много света в мою жизнь, и нужно отдать ему должное за это.
Теперь же для всех он будто бы отродье зла. Андрей и мать напрямую просят меня не общаться с ним больше.
Закрываю глаза и забываю эту черноту. Хотя бы на время.
Жить с закрытыми глазами нельзя. Спать - можно.

Мне хочется уйти на кухню, как я делал все школьные годы, и сесть за учебник по общей биологии. Читать, конспектировать, совершенно не обращая внимания на накопившиеся проблемы и стирая ядовитые раны с коры головного мозга.
Или уйти на улицу с книгой Гессе и погрузиться в чтение, в непередаваемую атмосферу его романов, где тоска есть тоже своеобразное счастье.
К сожалению, сейчас у меня висит электродинамика. Я должен был сдать ее полторы недели назад. Смешно. Такое огромное время: полторы недели. А я не смог ничего сделать за этот промежуток.
В такие моменты, как сейчас - внутреннего спокойствия и света в душе - я чувствую не прилив сил, но их наличие. Я знаю, что могу сделать все это, в своем темпе, правильно и разумно, взвешенно.
Но как долго продлится это состояние?
Я каждый раз хочу поймать его, продлить, но как только я начинаю ловить это чувство, оно ускользает меж пальцев, подобно бабочке.

Мне третий, если не четвертый раз снятся кошки в доме. Множество кошек, котят, и очень часто они царапают и кусают меня.
Мое подсознание определенно что-то хочет сказать мне, но я не знаю, как это расшифровать. Говорили, по ассоциациям. Какие могут быть ассоциации с кошками?
Женщины. Девушки. Недружелюбие. Коварство и подлость. Попытка проникновения в мой внутренний мир.
А может, это банальное "кошки на душе скребутся".
Посмотрим.

Я скучаю. Искренне скучаю по тем временам, когда я расцветал, стремился стать лучше, образованнее, когда выкарабкивался из завала собственной депры. Когда в Ахматове видел множество хорошего.
Теперь же я каждый день напоминаю себе, насколько он... сложный человек. Вряд ли можно сказать "плохой". Хотя все, кроме меня, именно так о нем и думают.
Вчера наткнулся на музыку, которую он сочинял и которой делился со мной. Переслушивать не стал. Удалять тоже.
Когда я спросил, не выбросил ли он мои рисунки, он ответил:"Жаль, не могу тебе сфотографировать стену в моей комнате дома".
Мне бы хотелось, чтобы мы оба могли научить друг друга чему-то хорошему.
Но я не могу его изменить. Это не моя задача.

С каких-то пор я начинаю ощущать, насколько тепло ко мне относится Л. Он не показывает это, нет; но при этом я ощущаю это настолько сильно, как если бы он говорил мне об этом.
Когда мы ехали в метро, я, перед выходом на Восстания, сказал на прощание, что он стал мне очень дорог. Он улыбнулся и кивнул, будто и без моих слов это знал.
Мы редко видимся теперь.

Из-за Ильяса я периодами переживаю, порой даже слишком сильно. Мои эмоции сейчас сами не могут определиться, какие именно хим. соединения выбрасывать мне в кровь, а потому мне он может быть как неприятен, так и не вызывать абсолютно ничего.
Вчера перед сном я решил, что хватит переживать и тратить силы на несуществующее. Лучше эти силы сэкономлю на учебу.
Я только размышляю: действительно ли я что-то потерял? Чтобы терять, нужно обладать. Можно ли обладать чужим расположением, дружбой?
Возможно, люди просто излишне собственники, привыкшие считать, что могут обладать этими эфемерными вещами. Но, как говорилось в курсе философии, они не есть "данность".
Так что, не стоит переживать уже хотя бы потому, что они не были даны мне. Они мне не принадлежали.

Кстати да, я записался на курс философии. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я словно живу в двух мирах. Мире действительности и мире моих мыслей. И они никак не могут найти точки соприкосновения.
На выходных нужно будет подумать об этом. Либо на следующей неделе, когда Ольга вернется из командировки.
Я отложил деньги на врача, но не совсем уверен, что оно того стоит и в какие суммы мне встанет в будущем.

Как-то так.
Сейчас даже то, что я заболел, не раздражает.

­­


Entwine - Unit The End


P.S. Вбивая дату, вспомнил. Именно 19го сентября два года и месяц назад мы с Ахматовым виделись в последний раз. На набережной Невы.
Глупо это помнить. Глупо придавать этому какие-либо значение. Этих "дат" в моей жизни еще будет достаточно.




Категории: Дневниковое, Размышления
воскресенье, 16 сентября 2018 г.
Энтрери . ADF 09:38:09
Запись только для некоторых пользователей.
суббота, 15 сентября 2018 г.
Энтрери . ADF 09:11:48
Запись только для друзей.
среда, 12 сентября 2018 г.
Энтрери . ADF 11:43:55
Запись только для меня.
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты
Энтрери . ADF 11:04:35
Запись только для меня.
вторник, 11 сентября 2018 г.
- - - Энтрери . ADF 10:25:28
Все хочется что-то записать. Короткие ли наброски или полноценные рассуждения.
"Потом". "Не сейчас".
Сколько я потерял? Сколько я потеряю в своем молчании?
С каких это пор я вновь начал ценить свой внутренний мир.

Надо будет на выходных поменять дизайн. Этот надоел.

Для коротких заметок, быть может, стоит взять блокнот. Надо же их куда-то использовать.

Музыка open your eyes
Категории: Размышления
воскресенье, 2 сентября 2018 г.
Это что, жиза что ли Энтрери . ADF 08:15:48
­Тест: ` Месяц рождения и характер
Январь



Январь


­­ ­­


Любит общаться. Любит тех, кто его любит. Любит быть в центре внимания. Сочетание красивого
внутреннего мира и внешности. Сердится часто.Обращается с друзьями как с самыми важными людьми.
Смелый и бесстрашный. Всегда заводит новых друзей. Этому человеку легко сделать больно, но он быстро
восстанавливается. Мечтатель. Не хочет контролировать свои эмоции. Непредсказуемый.

Пройти тест: http://beon.ru/test­s/1120-610.html

Категории: Тесты
пятница, 31 августа 2018 г.
Взято: Re: Погадаем? Энтрери . ADF 21:41:24
­Zesher.zesheru 31 августа 2018 г. 17:10:24 написал в ­Медведица
224
3 снизу
— Нисколько. Парусные суда часто идут и быстрее.
Источник: http://armeys.beon.­ru/0-480-pogadaem.zh­tml#25

Категории: Ночное безделье
Энтрери . ADF 07:50:20
Запись только для друзей.
среда, 29 августа 2018 г.
Цвет Энтрери . ADF 08:55:28
­Тест: ` Твой цвет
paramore - decode


синий
цвет неба, покоя, расслабления
­­
- скромные и меланхоличные люди
- таким людям крайне важно чувство уверенности, благожелательность окружающих
- постоянно стремятся к знаниям, чему-то новому, любят путешествовать

подходят людям с черным цветом

Пройти тест: http://beon.ru/test­s/1122-450.html

Категории: Тесты
воскресенье, 19 августа 2018 г.
Энтрери . ADF 18:46:05
Запись только для меня.
Благодарствую Энтрери . ADF 16:16:24
­боунс 19 августа 2018 г. 16:49:34 написала в форуме "Просто общение"
> ­Энтрери . ADF
1. Фотография (если знаете автора/являетесь им - спасибо за ваше творчество :3)
­­
2. Музыкальная композиция
Skrillex - Purple Lamborghini (OST Suicide Squad)
3. Строчка из песни
Ты меня ищешь в других, от памяти дрожа.
Такой вот неизвестный герой by Самуил Маршак.
Время пугает, тянется твой палец за кольцом.
Я в категории «Главный {censored}» за 500,
Как аллегория – «завален горизонт».
4. Цитата/стихотворени­е
Некоторым девушкам нравятся красивые девушки...
5. Коллаж/арт (если знаете автора/являетесь им - двойное спасибо за ваше творчество)
­­
6. Первая ассоциация с Вашим профилем
Тьма, ночь, лес, эстетика темного

Источник: http://beon.ru/disc­ussion/14542-071-ran­dom-shtuka-zhestokaj­a-read.shtml#12

Категории: Ночное безделье
Прoкoммeнтировaть
среда, 8 августа 2018 г.
Энтрери . ADF 09:04:02
Запись только для меня.
понедельник, 30 июля 2018 г.
Энтрери . ADF 09:50:16
Запись только для меня.
Энтрери . ADF 09:26:27
Запись только для меня.
Граф Монте-Кристо Энтрери . ADF 09:05:11
Дочитано 21.07.18


Понравившиеся персонажи:
- Граф
- Альбер де Морсер
- Франц д'Эпине

Неприятные персонажи:
- Данглар
- г-жа Вильфор
- ноющий Моррель


Подробнее…­­– Два года! Вы думаете, что я могу изучить все эти науки в два года?
– В их приложении – нет; в их основах – да. Выучиться не значит знать; есть знающие и есть ученые – одних создает память, других – философия.
– А разве нельзя научиться философии?
– Философии не научаются; философия есть сочетание приобретенных знаний и высокого ума, применяющего их; философия – это сверкающее облако, на которое ступил Христос, возносясь на небо.
– Чему же вы станете учить меня сначала? – спросил Дантес. – Мне хочется поскорее начать, я жажду знания.
– Всему! – отвечал аббат.

– Вы, должно быть, много страдали? – спросил Франц.
Синдбад вздрогнул и пристально посмотрел на него.
– Что вас навело на такую мысль? – спросил он.
– Все, – отвечал Франц, – ваш голос, взгляд, ваша бледность, самая жизнь, которую вы ведете.
– Я? Я веду самую счастливую жизнь, какая только может быть на земле, – жизнь паши. Я владыка мира; если мне понравится какое-нибудь место, я там остаюсь; если соскучусь, уезжаю; я свободен, как птица; у меня крылья, как у нее; люди, которые меня окружают, повинуются мне по первому знаку. Иногда я развлекаюсь тем, что издеваюсь над людским правосудием, похищая у него разбойника, которого оно ищет, или преступника, которого оно преследует. А кроме того, у меня есть собственное правосудие, всех инстанций, без отсрочек и апелляций, которое осуждает и оправдывает и в которое никто не вмешивается. Если бы вы вкусили моей жизни, то не захотели бы иной и никогда не возвратились бы в мир, разве только ради какого-нибудь сокровенного замысла.

Когда показываешь приятелю город, в котором сам уже бывал, то вкладываешь в это столько же кокетства, как когда знакомишь его с женщиной, любовником которой когда-то был.

– Не забудьте, что вторник – это послезавтра; вам остается только один день.
– Так что же? День состоит из двадцати четырех часов, час из шестидесяти минут, минута из шестидесяти секунд; в восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд можно многое сделать.

Увы! Он жестоко ошибся: прелестные генуэзские, флорентийские и римские графини стойко хранили верность если не своим мужьям, то своим любовникам, и Альбер вынес горькое убеждение, что итальянки – и в этом преимущество их перед француженками – верны своей неверности.

– Я вижу, вы с ней в наилучших отношениях, – сказал Альбер.
– Вот вы и ошиблись. Французы потому и делают тысячу глупостей за границей, что все подводят под свою парижскую мерку; когда вы находитесь в Испании или особенно в Италии, не судите никогда о короткости людей по свободе обращения. Мы с графиней просто чувствуем влечение друг к другу.
– Влечение сердца? – спросил, смеясь, Альбер.
– Нет, ума, только и всего, – серьезно ответил Франц.
– И как это обнаружилось?
– Во время прогулки по Колизею, вроде той, которую мы совершили вместе с вами.
– При лунном свете?
– Да.
– Вдвоем?
– Почти.
– И вы говорили о...
– О мертвых.

­­– Меня осенила блестящая идея.
Франц недоверчиво взглянул на Альбера.
– Дорогой мой, – сказал Альбер, – вы удостоили меня таким взглядом, что мне хочется потребовать у вас удовлетворения.

– Да вы философствуете, – начал Вильфор после паузы, во время которой он собирался с силами, как атлет, встретивший опасного противника. – Честное слово, если бы мне, как вам, нечего было делать, я выбрал бы себе менее унылое занятие.
– Вы правы, – ответил Монте-Кристо, – когда при солнечном свете изучаешь человеческую натуру, она выглядит довольно мерзко. Но вы, кажется, изволили сказать, что мне нечего делать? А скажите, кстати, вы-то сами, по-вашему, что-нибудь делаете? Проще говоря, считаете ли вы, что то, что вы делаете, достойно называться делом?

– Я никого не встречала красивее тебя и никого не любила, кроме моего отца и тебя.
– Бедное дитя, – сказал Монте-Кристо, – ведь ты никогда ни с кем и не говорила, кроме твоего отца и меня.
– Так что ж! Я больше ни с кем и не хочу говорить. Мой отец называл меня «моя радость», ты называешь меня «моя любовь», и оба вы зовете меня «мое дитя».
– Ты еще помнишь твоего отца, Гайде?
Девушка улыбнулась.
– Он тут и тут, – сказала она, прикладывая руку к глазам и к сердцу.
– А я где? – улыбаясь, спросил Монте-Кристо.
– Ты, – отвечала она, – ты везде.

– Но, – сказала г-жа де Вильфор, – все это ваше сцепление обстоятельств может очень легко прерваться: ястреб может ведь не пролететь в нужный момент или упасть в ста шагах от садка.
– А вот в этом и заключается искусство. На Востоке, чтобы быть великим химиком, надо уметь управлять случайностями – и там это умеют.

– Чудесно! – сказал Альбер. – Я вижу, вы неоценимый наставник. Итак, до свидания; мы вернемся в воскресенье. Кстати, я получил письмо от Франца.
– Вот как! – сказал Монте-Кристо. – Он по-прежнему доволен Италией?
– Мне кажется, да; но он жалеет о вашем отсутствии... Он говорит, что вы были солнцем Рима и что без вас там пасмурно. Я даже не поручусь, не утверждает ли он, что там идет дождь.
– Значит, ваш друг изменил свое мнение обо мне?
– Напротив, он продолжает утверждать, что вы прежде всего – существо фантастическое; поэтому он и жалеет о вашем отсутствии.

– Я огорчаю вас, мой друг, – сказала Валентина. – Почему я не могу пожать вам руку, чтобы попросить у вас прощения? Но я и сама была бы рада, если бы вы меня переубедили; скажите, что же, собственно, сделал для вас граф Монте-Кристо?
– Признаться, вы ставите меня в трудное положение, когда спрашиваете, что именно сделал для меня граф, – ничего определенного, я это сам понимаю. Мое чувство к нему совершенно бессознательно, в нем нет ничего разумно обоснованного. Разве солнце что-нибудь сделало для меня? Нет. Оно согревает меня, и при его свете я вижу вас, вот и все. Разве тот или иной аромат сделал что-нибудь для меня? Нет. Он просто приятен. Мне больше нечего сказать, если меня спрашивают, почему я люблю этот запах. Так и в моем дружеском чувстве к графу есть что-то необъяснимое, как и в его отношении ко мне.

­­Что такое чудо? То, чего мы не понимаем. Что всего желаннее? То, что недосягаемо. Итак, видеть непостижимое, добывать недосягаемое – вот чему я посвятил свою жизнь. Я достигаю этого двумя способами: деньгами и волей.

Редко случается, чтобы то, чего пламенно желаешь, столь же пламенно не оберегали другие люди. Хочешь получить от них желаемое, пытаешься вырвать его у них из рук. И большинство дурных поступков возникает перед людьми под благовидной личиной необходимости; а после того как в минуту возбуждения, страха или безумия дурной поступок уже совершен, видишь, что ничего не стоило избежать его. Способ, которым надо было действовать, не замеченный нами в минуту ослепления, оказывается таким простым и легким; и мы говорим себе: почему я не сделал то, а сделал это?

– Еще одной надеждой меньше, – сказал Монте-Кристо со вздохом. – Бедная Гайде.
– Право, граф, – воскликнул Моррель, – если бы я вас меньше знал, я мог бы подумать, что вы малодушны.
– Почему? Потому что я вздыхаю, расставаясь с дорогим мне существом? Вы солдат, Моррель, вы должны бы лучше знать, что такое мужество. Разве я жалею о жизни? Не все ли мне равно – жить или умереть, – мне, который провел двадцать лет между жизнью и смертью. Впрочем, не беспокойтесь, Моррель: эту слабость, если это слабость, видите только вы один. Я знаю, что мир – это гостиная, из которой надо уметь уйти учтиво и прилично, раскланявшись со всеми и заплатив свои карточные долги.

– Матушка, – твердо сказал Альбер, – я не могу позволить вам разделить ту участь, которая ждет меня; отныне у меня не будет ни имени, ни денег; жизнь моя будет трудная, мне придется вначале принять помощь кого-нибудь из друзей, пока я сам не заработаю свой кусок хлеба. Поэтому я сейчас иду к Францу и попрошу его ссудить меня той небольшой суммой, которая, по моим расчетам, мне понадобится.
– Бедный мальчик! – воскликнула Мерседес. – Ты – и нищета, голод! Не говори этого, ты заставишь меня отказаться от моего решения!
– Но я не откажусь от своего, – ответил Альбер. – Я молод, я силен и, надеюсь, храбр; а вчера я узнал, что значит твердая воля. Есть люди, которые безмерно страдали, – и они не умерли, но построили себе новую жизнь на развалинах того счастья, которое им сулило небо, на обломках своих надежд! Я узнал это, матушка, я видел этих людей; я знаю, что из глубины той бездны, куда их бросил враг, они поднялись, полные такой силы и окруженные такой славой, что восторжествовали над своим победителем и сами сбросили его в бездну. Нет, отныне я рву со своим прошлым и ничего от него не беру, даже имени, потому что, поймите меня, ваш сын не может носить имени человека, который должен краснеть перед людьми.

– Так вы никогда не верили в его княжеский титул?
– В его княжеский титул? Верил... Но в его княжеское достоинство – никогда.

– Максимилиан, – сказал граф, – друзья, которых мы лишились, покоятся не в земле, но в нашем сердце, так хочет бог, дабы они всегда были с нами. У меня есть два друга, которые всегда со мной; одному я обязан жизнью, другому – разумом. Их дух живет в моем сердце. Когда меня одолевают сомнения, я советуюсь с этими друзьями, и если мне удалось сделать немного добра, то лишь благодаря их советам. Прислушайтесь к голосу вашего сердца, Моррель, и спросите его, хорошо ли, что вы так неприветливы со мной.
– Друг мой, – сказал Максимилиан, – голос моего сердца полон скорби и сулит мне одни страдания.
– Слабые духом всегда все видят через траурную вуаль; душа сама создает свои горизонты; ваша душа сумрачна, это она застилает ваше небо тучами.

Монте-Кристо был не из тех людей, которые подолгу предаются меланхолии: это пища для заурядного ума, черпающего в ней мнимую оригинальность, но она пагубна для сильных натур. Граф сказал себе, что если он сомневается и чуть ли не порицает себя, значит, в его расчеты вкралась какая-то ошибка.
«Я неверно сужу о прошлом, – говорил он себе, – я не мог так грубо ошибиться. Неужели я поставил себе безумную цель? Неужели я десять лет шел по ложному пути? Неужели зодчему довольно было одного часа, чтобы убедиться в том, что создание рук его, в которое он вложил все свои надежды, если и не невозможно, то по меньшей мере кощунственно?
Я не могу допустить этой мысли, она сведет меня с ума.
Прошлое представляется мне в ложном свете, потому что я смотрю на него слишком издалека. Когда идешь вперед, прошлое, подобно пейзажу, исчезает по мере того, как проходишь мимо. Я словно поранил себя во сне; я вижу кровь, я чувствую боль, но не помню, как получил эту рану.
Ты, возрожденный к жизни, богатый сумасброд, грезящий наяву, всемогущий провидец, всесильный миллионер, возвратись на мгновение к мрачному зрелищу жалкой и голодной жизни, пройди снова тот путь, на который тебя обрекла судьба, куда тебя привело злосчастье, где тебя ждало отчаяние; слишком много алмазов, золота и наслаждения сверкает на поверхности того зеркала, в которое Монте-Кристо смотрит на Дантеса; спрячь эти алмазы, запятнай это золото, сотри эти лучи; богач, вспомни бедняка; свободный, вспомни узника; воскресший, вспомни мертвеца».

– Жалкое человеческое тщеславие, – сказал Монте-Кристо. – Каждый считает, что он несчастнее, чем другой несчастный, который плачет и стонет рядом с ним.

– Я весь в вашем распоряжении, граф.
– Обнимите меня.

Моррель с удивлением посмотрел на графа.
– Вы здесь совсем другой, чем в Париже, – сказал он.
– Почему?
– Здесь вы смеетесь.

­­– Граф, – отвечал Моррель кротко и в то же время твердо, – выслушайте меня, как человека, который перстом указывает на землю, а глаза возводит к небу. Я пришел к вам, чтобы умереть в объятиях друга. Конечно, есть люди, которых я люблю: я люблю свою сестру, люблю ее мужа; но мне нужно, чтобы в последнюю минуту кто-то улыбнулся мне и раскрыл сильные объятия. Жюли разразилась бы слезами и упала в обморок; я увидел бы ее страдания, а я довольно уже страдал; Эмманюель стал бы отнимать у меня пистолет и поднял бы крик на весь дом. Вы же, граф, дали мне слово, и так как вы больше, чем человек, и я считал бы вас божеством, если бы вы не были смертны, вы проводите меня тихо и ласково к вратам вечности.

– Я верю каждому вашему слову, даже не пытаясь проникнуть в его скрытый смысл, граф; вы сказали мне – живи, и я продолжал жить; вы сказали мне – надейся, и я почти надеялся. Теперь я спрашиваю вас, как если бы вы уже познали смерть: граф, это очень мучительно?
Монте-Кристо глядел на Морреля с отеческой нежностью.
– Да, – сказал он, – конечно, это очень мучительно, если вы грубо разрушаете смертную оболочку, которая упорно не хочет умирать. Если вы искромсаете свое тело неприметными для глаза зубьями кинжала, если вы глупой пулей, всегда готовой сбиться с пути, продырявите свой мозг, столь чувствительный к малейшему прикосновению, то вы будете очень страдать и отвратительно расстанетесь с жизнью; в час предсмертных мук она вам покажется лучше, чем купленный такой ценой покой.


Категории: Книги, Цитаты
среда, 25 июля 2018 г.
Энтрери . ADF 07:29:12
Запись только для друзей.
пятница, 9 марта 2018 г.
Энтрери . ADF 16:30:09
Запись только для друзей.
вторник, 6 марта 2018 г.
- - - Энтрери . ADF 21:03:59
Флешмоб от ­с и н а


Вы отписываетесь. Я даю вам страну, а вы пишите 5 ассоциаций, связанных с ней у себя в дневнике.


Великобритания

- Высокомерие
- Биг-Бэн
- Чай
- Королева
- Манерность


Категории: Ночное безделье
Прoкoммeнтировaть
Forsaken Энтрери . ADF 20:57:16
Оливер Боуден
"Отверженный"


Подробнее…
Oliver Bowden "Assassin's Creed: Forsaken"


­­- Вы скоро начнете тренироваться с этим мечом, - продолжал он. - Вам предстоит многое узнать, Хэйтем, не только о той стали, которую вы держали в руках, но и о стали в вашем сердце.

Так же, как она чахла под гнетом своего будущего, я расцветал в ожидании моего.
Любовь, которую я испытывал к отцу, грозила поглотить все мое существо; я не просто любил его, я его обожествлял. Порой казалось, что мы двое обладаем каким-то общим знанием, скрытым от остального мира. Например, он частенько спрашивал, чему учат меня наставники, внимательно выслушивал ответ и говорил:
- Почему?
Когда же он задавал мне о чем-то вопрос, неважно, о религии, этике или морали, и видел, как я даю заученный ответ, или повторяю урок, как попугай, он говорил:
- Ну, то, что думает старина Файлинг, ты изложил, - или: - Мы знаем, что думает старинный автор. А что говорится вот здесь, Хэйтем? - и касался моей груди.

Отец часто повторял:
- Чтобы видеть иначе, надо сначала думать иначе.
Это звучит по-дурацки, и вы можете посмеяться, или я могу с годами оглянуться назад и посмеяться, но порой мне казалось, что стоит только постараться, и мой мозг действительно исхитрится и увидит мир отцовскими глазами. Он видел мир так, как не видел его больше никто; видел так, что бросал вызов самой идее истины.

В чем они расходились, так это в том, что отец просил меня иметь свое мнение. А Реджинальд, как я понял, видел мир в более абсолютных категориях. С отцом я чувствовал, что мышления достаточно, что мышление - это средство для самого мышления, а заключение, к которому я приходил, было как-то менее значительно, чем сама дорога к нему. С отцом, по фактам и по тому, что я записал в дневник, я представлял истину как нечто подвижное, изменчивое.

- У него не было выбора, - сказала она наконец, - Джеку не дали его. Кстати, это его имя: Джек. Вы ведь не знали?
- Я прочту это на его надгробии, - прошипел я, - и это ничего не изменит, потому что он должен был выбрать, Бетти. Был ли это выбор между дьяволом и глубоким синим морем, мне неинтересно. Но выбор был.

- Вот как? И кому же ты присягал? - спросил я. - Ты ассасин?
Он покачал головой.
- Я сам по себе, малыш. То, о чем ты можешь только мечтать.
- Давненько меня не называли малышом, - сказал я.
- Ты думаешь, что сделал себе имя, Хэйтем Кенуэй. Убийца. Тамплиерский палач. Потому что убил парочку толстых торговцев? Но для меня ты малыш. Ты малыш, потому что мужчина смотрит своим целям в лицо, а не подкрадывается к ним глухой ночью со спины, как змея. - Он помолчал. - Как ассасин.

Он потерял равновесие, а я поднапрягся и смог вытащить одну ногу - и из грязи, и из сапога - и увидел свой белый чулок, замызганный и грязный, но по сравнению с окружающей грязью он просто сиял.

- Мы действуем во тьме, но служим свету.
Наконец-то я, вроде бы, вошел в достаточное доверие, чтобы Лусио последовал за мной, и мы стали спускаться по склону: я, ликующий, что, слава богу, я его все-таки уломал, и он, все еще не вполне убежденный. Внезапно он остановился.
- Нет, - покачал он головой. - Я не могу так - не могу бросить Мико.
Приехали, подумал я.

Ассасин. Моя очередная цель. Я взял театральный бинокль, глянул в другой конец зала, где сидел этот человек, и испытал горькую иронию.
Моей целью был Мико.
Реджинальд остался слушать оперу, а я прошел коридорами оперного театра, позади рядов кресел с оперными завсегдатаями, и выбрался к ярусам. Я тихо вошел в ложу, где сидел Мико, и слегка тронул его за плечо.
Я был готов к любой его выходке, и он и вправду напрягся, и дышать стал прерывисто, но тем не менее, он даже не шевельнулся, чтобы защитить себя. Казалось, он почти ждал, чтобы я дотянулся и снял у него с шеи амулет - и он испытал что-то вроде… облегчения? Как будто он благодарен, что теперь на нем нет ответственности, и рад, что ему больше не надо быть хранителем.
- Вы могли бы просто прийти ко мне, - вздохнул он. - Мы бы нашли другой способ.
- Да. Но тогда вы бы знали, - ответил я.
Щелкнул взведенный мною спрятанный клинок, и я почувствовал, что он усмехнулся, потому что он понял - это тот самый клинок, что я отобрал у него на Корсике.
- Не знаю, важно ли это, но… мне очень жаль, - сказал я.
- Мне тоже, - сказал он, и я убил его.

­­- Вам здесь нравится, Чарльз?
- Полагаю, в Бостоне есть свое очарование, - ответил он через плечо. - По сравнению с другими поселениями. Да, в здешних городах нет ни лондонской изысканности, ни блеска, но народ серьезный и трудолюбивый. У них своеобразная страсть к первопроходству, и кажется, она неодолимая.
Я посмотрел вокруг.
- Ну, это не так уж страшно - исследовать место, которое, фактически поставило их на ноги.
- Только боюсь, что ноги купаются в крови других людей.
- А, эта история стара, как мир, и одна из таких, что не меняются. Мы создания жестокие и безрассудные, поставленные на путь завоеваний. Саксы и франки. Османы и сефевиды. Я могу перечислять часами. Вся история человечества не что иное, как череда завоеваний.
- Я молюсь, чтобы однажды мы оказались выше этого, - искренне ответил Чарльз.
- Пока вы молитесь, я буду действовать. Посмотрим, кто первым достигнет цели, а?
- Красивые слова, - сказал он с долей зависти в голосе.
- Ну, да. И опасные. Слова имеют силу. Их не произносят зря.

Внутри мы тут же познакомились с хозяевами: с Кэтрин Керр, которая, не желая быть невежливой, напропалую строила всем глазки; и Корнелием Дугласом, чьи первые слова, услышанные мною при входе, были: «Поцелуй меня в задницу, потаскуха!»
По счастью, он обращался не ко мне или Чарльзу, а к Кэтрин.

Это был он: Томас Хики. Круглолицый, тертый калач и не дурак выпить, если судить по виду. Это про него Уильям говорил, что он мастер развязывать языки? Пока что, похоже, он был не в состоянии развязать собственные штаны.

Передо мной был садист - и садист напуганный. И если есть вещь более отвратительная и вызывающая жалость, чем садист, то это - напуганный садист.

- Позвольте вопрос, - сказал я, потому что не вполне еще разобрался в этом человеке. - Почему врачевание?
Он мрачно усмехнулся:
- Вы хотите знать, почему я забочусь о моих ближних, не так ли? И не занимаюсь ли я этим, чтобы достичь высшего блага?
- А разве нет?
- Может быть. Но мною двигало не это. Нет… все гораздо проще: мне нравятся деньги.
- Есть другие пути к успеху, - сказал я.
- Да. Но существует ли товар, более ходовой, чем жизнь? Ничего нет дороже, и ничего нет желаннее. И никакая цена не остановит никого из людей, потому что они страшатся внезапной и неотвратимой смерти.
Я поморщился.
- Ваши слова ужасны, Бенджамин.
- Но справедливы.

Какой-то бедолага отделился от группы солдат по нужде. Это был лейтенант Брэддока. Он не спеша отошел в сторону, пролез между двумя прилично одетыми дамочками в шляпках и огрызнулся, когда они цыкнули на него и не дали завершить процесс - сделать великое дело на местной территории во славу Его Величества.

Спустившись к подножию дерева, она оступилась, упала, и я сразу очутился перед ней, но не для того что бы напасть, а что бы помочь. Потом поднял одну руку вверх и, тяжело дыша, все же умудрился сказать:
- Я. Хэйтем. Я. Пришел. С. Миром.
Она смотрела на меня, как будто не поняла ни слова из сказанного. Во мне начала зарождаться паника. Может, я ошибся насчет нее тогда, в повозке. Может, она совершенно не говорит по-английски.
Вдруг она ответила:
- У тебя с головой не в порядке?
Превосходный английский.

- Где ты его взял?
- У старого друга, - сказал я, думая о Мико и творя молчаливую молитву о нем. Я размышлял, мог бы сейчас он быть тут вместо меня, ассасин вместо тамплиера?

В конце концов, я не смог изменить мир, но я хотя бы изменил себя. Я не всегда был хорошим человеком, но я старался стать лучше.

Мы еще немного поговорили, но теплоты между нами не было, и я ушел, так и не разобравшись, что творится в душе каждого из нас. Я уже воспринимал себя не как тамплиера, а как человека с корнями ассасина и тамплиерскими убеждениями, который ненадолго влюбился в женщину племени могавк. В общем, как человека с неплохими
видами на будущее.
Поэтому поиски храма и возможность с помощью его содержимого утвердить главенство тамплиеров интересовали меня меньше, чем возможность объединения двух доктрин - ассасинов и тамплиеров. Я замечал, что отцовское учение и учение Реджинальда во многом совпадают, и видел в двух группировках больше сходства, чем различий.

- Наместник волнуется, сэр, - объяснял он. - Он полагает, что великий визирь Раджиб-паша задумал отомстить ему.
- Ясно. А он не ошибается? Точно ли великий визирь задумал отомстить?
- Великий визирь назвал его «крестьянин, сын крестьянина».
- Похоже, что действительно задумал.

- В гареме стража из евнухов. Операция, делающая их евнухами, кровавый ад, сэр, вы не захотите даже слушать об этом.
- Но вы все равно расскажете?
- Ну, а почему я должен нести это бремя в одиночку?

- Ты - ты тамплиер! Но это противно всему, что отец когда-либо …
- Да, - спокойно ответил я. - Да, я тамплиер. И нет. Это не противно тому, во что верил наш отец. К тому времени, как я узнал о его убеждениях, я заметил много общего в
этих двух доктринах. Я стал задумываться, а не являюсь ли я, принимая во внимание мою природу и мое нынешнее положение в Ордене, наиболее подходящей фигурой для объединения ассасинов и тамплиеров…

Я сухо рассмеялся.
- Да, Реджинальд, да. Разочаруйся. То, что ты сделал, это извращение всего, во что я верю, и знаешь, почему? Ты это сделал не с помощью наших идеалов, а обманом. Как мы можем зажечь веру, если в наших собственных душах ложь?
Он в раздражении покачал головой.
- Да будет тебе нести эту наивную чушь. Я бы еще понял это, когда ты был молоденьким адептом, но теперь-то? На войне мы делаем все, чтобы обеспечить победу. И значение имеет только то, что мы сделаем с самой победой.
- Нет. Мы должны делами подтверждать то, что проповедуем. А иначе наши слова ничего не стоят.
- Да в тебе говорит ассасин, - он удивленно вздернул брови.
Я пожал плечами.
- Я своей природы не стыжусь. У меня было время, чтобы примирить кровь ассасина с убеждениями тамплиеров, и мне это удалось.

Я быстро сбежал вниз и взял шпагу у одного из убитых охранников. И передал ее Лусио, рукояткой вперед.
- Возьмите, Лусио, - сказал я. - Вам это пригодится, чтобы защитить в дороге мать.
Он ухватил шпагу, посмотрел на меня, и мне показалось, что взгляд у него смягчился.
А потом он вонзил шпагу в меня.

- Думаю, что и кольцо ваше он тоже видел. И еще я думаю, что несколько недель после встречи с вами он носил на своей коже отпечаток этого кольца. Я прав, Чарльз?
- Ваша забота об этом ребенке трогает, Хэйтем. Вы всегда были горячим сторонником индейцев…

- Тебя я узнал, - сказал он, - а дикаря не знаю.
- Это мой сын, - сказал я и… с удивлением услышал нежность в собственном голосе.
И охранник, внимательней вглядевшись в Коннора, чуть насмешливо бросил мне:
- Вкусил лесных даров, я смотрю?
Я оставил его в живых. Пока. И просто улыбнулся в ответ.

Мы оторвались от противников, но не от огня. Через окно мы увидели внизу воду, и мой взгляд заметался в поисках выхода. Коннор сгреб меня в охапку, сунул в окно, и вместе с осколками выбитого стекла мы оба упали в воду, прежде чем я успел хотя бы возразить.

Когда-то давно, много лет назад, я мечтал в один прекрасный день объединить ассасинов и тамплиеров, но тогда я был молод и наивен. Мир еще не показал мне своего истинного лица. А его истинное лицо неумолимо, беспощадно и жестоко; первобытно жестоко и бесчеловечно. Места для мечты там нет.

- Ты против тирании. Несправедливости. Но это симптомы, сын. Их истинная причина - человеческая слабость. Почему, по-твоему, я все пытаюсь показать, что ты неправ?

­­Я надеюсь, что Коннор, мой родной сын, прочтет этот дневник и, возможно, когда он узнает немного о моем жизненном пути, он поймет меня и, может быть, даже простит. Мой путь был вымощен ложью, мое недоверие выковано из предательства. Но мой собственный отец никогда не обманывал меня, и этим дневником я продолжаю эту традицию.
Я предъявляю правду, Коннор, и ты можешь делать с ней всё, что хочешь.

- У народа никогда нет власти, - сказал он, - лишь ее иллюзия. А секрет вот в чем: он ее не хочет. Ноша ответственности слишком тяжела. Вот почему он так легко подчиняется, когда кто-то встает у руля. Люди хотят, чтобы им приказывали. Они жаждут этого. И не мудрено: их создали для служения.

Я стоял на лесной опушке, и в одной руке у меня было мамино ожерелье, а в другой - амулет отца.
Мысленно я говорил: «Мама. Отец. Я виноват. Я подвел вас обоих. Я хотел защитить наш народ, Мама. Я думал, что если остановить тамплиеров, если уберечь революционную свободу от их влияния, то те, кому я помог, устроят всё правильно. И они устроили правильно - правильно для них. Отец, я думал, что смогу объединить нас, что мы забудем прошлое и создадим лучшее будущее. Тогда я верил, что ты можешь видеть мир таким, каким его вижу я. Но это была лишь мечта. Мне следовало это понять. Неужели нам не дано было жить в мире? Почему? Неужели мы родились, чтобы спорить? Враждовать? Столько вопросов.
Тогда было тяжело, но сегодня труднее. Видеть свои труды извращенными, отвергнутыми, забытыми. Ты скажешь, я сочинил целую историю, Отец. Ты улыбаешься? Надеешься, что я произнесу слова, которые ты жаждал услышать? Соглашусь с тобой? Скажу, что ты был во всем прав? Нет. Даже теперь, когда я стою лицом к лицу с истиной твоих холодных слов, даже теперь я не соглашусь. Потому что я верю - всё меняется.
Может быть, я не достигну цели. Ассасины могут еще тысячу лет бороться напрасно. Но мы не остановимся».



Категории: Цитаты, Книги
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 19 февраля 2018 г.
ASSASSIN'S CREED III Энтрери . ADF 15:29:54
Несколько дней назад я прошел третий АС. Теперь, думаю, я готов изложить свои мысли на ее счет.
Итак


ASSASSIN'S CREED III
­­


Подробнее…
0. Предисловие


Один из любимых трейлеров; хотя трейлеры к ассасинам — это как вид искусства: https://youtu.be/-pUhraVG7Ow
Я очень торопился в нее наконец сыграть — хотелось узнать, что представляет из себя Коннор.
Однако были мне известны и некоторые спойлеры: о смерти двух персонажей в игре. Позднее Вадим добавил еще парочку (спасибо :/).
В чем-то игра превзошла мои ожидания; но в большинстве своем все оказалось совершенно не так, как я представлял себе.

1. Сюжет


После событий "Откровения" команда Дезмонда прибывает к древнему храму Предтеч. Они обустраиваются внутри, но не могут пройти вглубь: защитное поле перекрывает вход. Им необходимы источники энергии и, самое главное, ключ. Местонахождение ключа, ясное дело, они могут найти только благодаря памяти Дезмонда. Он со вздохом снова садится в Анимус и начинает поиски ключа.
Начинаем мы играть отнюдь не за Коннора, что меня сильно удивило — я аж решил сначала, что это какая-то шутка или что я спутал игры.
А управляем мы неким мужчиной по имени Хэйтем Кенуэй. Харизматичный англичанин в треуголке и с плащиком, что неожиданно шустро паркурит в поисках того самого ключа, который может открыть ему и его собратьям доступ к хранилищу Предтеч. Ключ он добывает; однако, как узнает позднее, само хранилище находится в Америке. Глава Ордена отсылает Хэйтема в Америку, поручая также усилить их влияние в колониях с помощью нескольких человек. В путешествии Хэйтем раскрывает заговор, устроенный ассасинами против него; также помогает в управлении кораблем во время шторма и уходит от "Аквиллы", преследовавшей их.
Заставку игры мы наблюдаем, стоя на мачте корабля "Провидение" и любуясь видом солнечного Бостона.
Далее мы ищем людей из списка, что любезно предоставил нам ранее глава Ордена. Хэйтем знакомится с Чальзом Ли, Джоном Хики, Уильямом Джонсоном и другими; спасает Бенджамина Черча, буквально "крадет" Джона Питкерна из рук генерала Брэддока. Собрав всех необходимых ему людей, Хэйтем начинает операцию по освобождению захваченных англичанами индейцев племени Ганьягэха, дабы они оказались у него в долгу и показали местонахождение храма Предтеч. Операция увенчалась успехом; спустя полгода Кенуэй разыскивает женщину из числа спасенных им индейцев, что немного говорила на английском. Они объединяют свои силы: Хэйтем помогает ей защитить ее народ от экспедиции Брэддока (да, того самого); в ответ Гадзидзио показывает ему местонахождение храма, но, как оказывается, ключ не походит к дверям (так как амулет открывает внутренние врата, а не внешние, которые в самом начале Дезмонд открывает с помощью Яблока).
После чего Чарльз Ли и остальные люди, помогавшие Хэйтему, посвящаются им в... Орден Тамплиеров.
Для меня это было неожиданностью, ибо, как я уже говорил, играл я невнимательно; любопытный и зоркий игрок сразу бы понял все эти тонкие намеки или, как минимум, обратил внимание на слово "Орден" (т.к. ассасины называют себя все же "Братством"). Но, с другой стороны, все же был сюрприз для меня.
Так, что-то слишком длинно получается. Надо покороче.
И вот только теперь — после расставания Хэйтема и Гадзидзио — мы играем за Коннора, который пока еще даже не Коннор, а Радунхагейду. Кто смог прочитать с первого раза, тот молодец.
Радунхагейду — сын Гадзидзио и Хэйтема. Он не знает о своем происхождении, лишь слышал краткие реплики о матери об отце. Будучи еще совсем ребенком, Радунхагейду сталкивается в лесах с Чарльзом Ли. Их непродолжительная, но неприятная беседа завершается потерей ребенком сознания; когда он приходит в себя, то видит свою деревню в огне. Ужас, страх и тревога сковывают его; он ищет свою мать и находит ее в обрушившемся доме. Та велит ему бежать, понимая, что сама уже не успеет спастись.
Став старше, Радунхагейду сталкивается с частицей Эдема — Хрустальным шаром. Юнона вступает в диалог с юношей, настраивая его против тамплиеров и указывая путь: куда и к кому ему идти, какой цели достичь. После этого откровения юноша покидает деревню, отправляясь в поместье Дэвенпорт и ища Ахиллеса, на которого указали Юнона и Мать Рода. С той минуты, как Ахиллес рассказывает тому о многовековой вражде тамплиеров и ассасинов, для Радунхагейду не остается пути назад. Ахиллес дарует мальчику новое имя — Коннор, в честь своего погибшего сына.
Весь остальной сюжет посвящен борьбе с тамплиерами, что разворачивается на фоне войны Американских колоний за независимость. Шаг за шагом, участвуя в исторических событиях того периода, Коннор убивает цель за целью, освобождает города, помогает развиваться поместью, исследует моря, сталкивается с паранормальными явлениями, общается с Джорджем Вашингтоном; даже успевает посидеть в тюрьме и едва не погибает на собственной казни, от коей его спасает, должно сказать, непосредственно Хэйтем.
Сюжет мне показался довольно интересным, хотя периодами становилось невыносимо скучно и я забрасывал игру. Больше всего мне понравились участие в битвах, сражениях, а также сюжетная линия с Хэйтемом.
Также в этот раз уделялось куда большее внимание современности, в коей Дезмонд и его команда пытались спасти мир от, казалось, неминуемой гибели. Дузмонду довелось и побывать в Бразилии, и залезть на головокружительную высоту Нью-Йорской высотки, и пробраться в Абстерго, и исследовать храм. Дезмонд наконец-то ожил; но об этом позже.
Из минусов сюжета хотелось бы отметить слишком "однобокое" представление об англичанах. В процессе игры создается впечатление, будто бы Англия — зло во плоти, а "пролетариат" — страдающие невинные. Разумеется, в каждой игре должен быть как протагонист, так и антагонист, как "зло", так и "добро"; но меня сильно смущает такая подача исторических событий. Впрочем, Юбисофт всегда говорят, что они базируются на истории, а не рассказывают ее.

­­


2. Персонажи


Опять долго

Радунхагейду (Коннор Кенуэй)

­­Мое изначальное представление о герое сильно отличалось от того, которое сложилось после прохождения. Но обо всем по порядку.
В первую очередь хочу сказать, что он разительно отличается от предыдущих ассасинов, за коих нам доводится играть: Альтаира и Эцио. Будучи мальчишкой, он дружелюбен, весел, наивен, чист душой и чуток; он готов помочь каждому, кто нуждается в его помощи, зачастую не догадываясь об истинных намерениях людей. Его вопросы, полные недоумения, вызывают грустную улыбку и саднящее понимание, насколько общество испорчено. Яркий пример — его слова в Бостоне, когда Ахиллес и его друзья знакомят мальчика с городскими порядками.
"Почему нельзя сказать им правду? Что я не виноват? С ложью мы боремся ложью. Слова на бумаге тут же считают правдой. И все это принимают на веру".
Вскоре его характер сильно меняется, как и внешность. Эксцентричный, временами жесткий и непреклонный, упрямый до смешного; он часто допускает ошибки, буквально прорубая себе путь сквозь заросли человеческих страхов, иллюзий и обмана. Однако в ногу с ним идут его усердие и целеустремленность, что помогают юноше не сломаться и смело двигаться дальше. Позже он становится менее эмоциональным: практически не улыбается, на окружающих смотрит с недоверием, не позволяет к себе прикасаться, сбрасывая чужую руку со своего плеча, а предательств и даже малейших намеков на них — не прощает. Сила и смелость переплетаются удивительным образом в его характере, тяжелом, своеобразном, но не лишенном чистоты намерений. Он отчаянно борется за свободу, искренне считая тамплиеров — виновниками всех зол. Их предсмертные слова не вынуждают Коннора задуматься об их истинных намерениях — но ровно до тех пор, пока он не сталкивается со своим отцом. Они временно объединяют свои усилия для устранения Бенджамина Черча, и в ходе общей миссии Коннор наконец-то подвергает сомнению догматы, вбитые в него Ахиллесом; Хэйтем показывает юноше, что все далеко не так просто, как тому кажется: что деревню поджег не Ли, а Вашингтон, коему Коннор помогал уже несколько лет; что тамплиеры ищут не контроля, а мира; что люди никого и ничего не выбирали, а лишь питаются иллюзией выбора. Ближе к концу игры Радунхагейду задумывается: быть может, ассасины и тамплиеры на самом деле могут объединиться ради достижения идеального мира? И что станет со всеми ними, если их извечная борьба наконец-то закончится? В его пылкое сердце закрадывается сомнение, от коего он давным-давно закрылся, и это причиняет ему боль.
Но Ахиллес подавляет эти мысли Коннора, веля тому убить и Хэйтема, и Ли.
Временами кажется, что Коннор ведет себя, откровенно говоря, очень глупо. Многие, кто играл в третью часть, убеждены в низком интеллекте этого персонажа до сих пор; доходило до того, что он занимал первое место в списках самых неприятных персонажей игр. Однако я старался никогда не слушать общественное мнение, формируя свое. И мое мнение таково: Коннор далеко не идиот и не так уж слеп в своей вере, как можно подумать. В начале игры — да, бесспорно; он руководствуется чужими словами и готов верить почти каждому; но он вырос в такой среде. Можно ли винить человека за то, что он жил долгое время среди людей, что никогда ему лгали во зло? Потом, столкнувшись с обманом, Коннор избрал другой путь: полного отрицания и недоверия. Понимая, что он не сможет отличить правду ото лжи, он принял на веру то, что было ближе к его сердцу, и отринул все остальное, как зло. Правильный ли это выбор? Для человека, оказавшегося в такой ситуации, я иного пути не вижу. И в заключение, представьте сами: как вы отнесетесь к тому, что в один "прекрасный" момент выяснится, что вся ваша жизнь, ваша вера, ваши действия были посвящены ложным целям? Что, стараясь принести людям мир, вы лишь подвергали их еще более тяжелым испытаниям? Неужели вы сразу же изменитесь, начнете иначе думать? Нет. Вы останетесь жить с тем противоречием, что отныне посеяно в вас, и либо сломаетесь, либо продолжите свой путь, корректируя его постепенно, взвешивая каждое решение и каждый шаг.
После убийства Хэйтема остается лишь одна цель: Чарльз Ли. Радунхагейду отсекает от себя свое прошлое, что до нынешнего момента причиняло ему столько боли; осознавая, что отныне нет обратного пути, что мир недостижим, а дело, коему он посвятил всю жизнь, оказалось фикцией, он отчаянно, с полной готовностью - или, быть может, желанием? — погибнуть, отправляется в последний бой, ища Ли и следуя за ним до самого победного конца. Эта борьба проходит нелегко: Коннор оказывается серьезно ранен и выживает лишь потому, что сам Чарльз в итоге отказывается бороться с ним, понимая, что Коннор будет его искать месяцами, годами, последует на край света, но найдет.
Здесь же будет уместным заметить, что образ Коннора — это образ хищника. Он мало похож на "ассасина", убийцу — он дикий зверь, которого почти исчезнувшее Братство в лице Ахиллеса натравливает на тамплиеров. Движения протагониста, его действия и "повадки" также говорят о том: он буквально набрасывается на противника, сметает со своего пути всех, кто будет ему мешать, нередко преследует свою "добычу" и никогда не боится вступить в бой. Он понимает, что ему мало хватает знаний и рассудительности, дабы обхитрить кого-то, гордость мешает ему отступить и переждать; но он первым кинется в гущу сражения, стремглав пересечет поле битвы, станет горой для нуждающегося в защите и примет на себя ответственность, от которой бегут даже генералы. Он чувствует, что его используют; но пока он согласен с действиями "хозяев" — Вашингтона, Ахиллеса, Патнэма и даже Хэйтема — он молча покорится.
Мое отношение к герою менялось на протяжении игры несколько раз, от искренней симпатии до откровенного раздражения, чем он напомнил мне Альтаира — к нему я тоже первое время относился с неприязнью. Но в конце концов я проникся с персонажу скорее симпатией и уважением, нежели чем-либо еще. К тому же, вряд ли иные чувства способен вызвать человек, чье имя означает "Исцарапанный жизнью".
Для полного представления можно прослушать композицию Connor's Life от Lorne Balfe — один из саундтреков игры.

­­ ­­
­­ ­­
­­ ­­


Хэйтем Кенуэй

­­Прощаться с этим персонажем мне было тяжело, и душу мою греет лишь мысль, что он будет много фигурировать в еще одной части серии — "Изгое".
Умный, образованный, рациональный, вежливый и воспитанный, остроумный, проницательный, вдумчивый, осторожный, харизматичный — даже сложно выявить какие-либо недостатки в этом человеке. Судьба его была щедра на болезненные события: начиная со смерти отца, Эдварда Кенуэя, и заканчивая отношениями с сыном.
Из минусов, пожалуй, можно отметить хладнокровную жестокость Хэйтема: он не раз при Конноре убивал людей, коих опрашивал и вроде бы как обещал отпустить после допроса. Но в "оправдание" я замечу, что он далеко не всегда мог себе позволить такой "роскоши", как милосердие, а ненужных смертей всегда старался избегать. Кенуэй-старший отнюдь не был скор на расправу: каждое свое решение он тщательно обдумывал. Это показано, например, в сцене, где Хэйтем раскрывает ужаснувшую Коннора правду: что именно Вашингтон поджег родную деревню героя. Чуть ранее Хэйтем узнает от Коннора же, что Гадзидзио погибла во время этого пожара. Хэйтем размышляет о том, чтобы отомстить Вашингтону за смерть возлюбленной (ибо он ее искренне любил) и убить его прямо сейчас — ведь их никто не видит; но не делает этого, доверившись мнению Коннора о потенциале Джорджа как правителя.
Хэйтем обладает ярко выраженными чертами лидера, но вместе с тем он всегда готов показать и доказать что-либо на своем собственном примере, кинуться в гущу боя или лично пробраться во вражеский лагерь. Он посвятил всего себя достижению целей, которые ставил Орден Тамплиеров: порядка, мира. Этого человека язык не поворачивается назвать "плохим" или "отрицательным" персонажем. И временами мне кажется, что его характер куда многограннее, осмысленнее и глубже, нежели у того же Коннора. Он готов прислушаться к чужому голосу, кому бы этот голос ни принадлежал — врагу или союзнику, простому человеку или повелителю (хотя на "чернь" он обычно не обращает внимания - таково уж его воспитание). Он не всегда идет навстречу, помогает или сотрудничает, руководствуясь в этих вопросах своими собственными принципами и правилами; но он определенно слышит.
Суровый, серьезный, изредка язвительный и саркастичный, он покорил многих после своего монолога, что произносит во время погони с Коннором за Черчем:

К: — Что все-таки нужно тамплиерам?
Х: — Порядок. Цель. Путь к ней. Всего-навсего. Это твои приятели верят во всякий вздор о свободе. Когда-то ассасины ставили более разумную цель: мир.
— Свобода — это и есть мир!
— О, нет. Свобода — это хаос. Взгляни на революцию, которую устроили твои дружки. Я стоял перед Континентальным конгрессом, слушал, как они орут и топают. "Всё во имя свободы!" Но это лишь шум.
— Поэтому ты на стороне Ли?
— Он понимает, что нужно будущей нации, лучше, чем олухи, что ее представляют.
— А по мне, так ты попросту завидуешь. Люди сделали свой выбор — и выбрали Вашингтона.
— Люди ничего не выбирали. Выбор сделала кучка привилегированных трусов, желавших разбогатеть. Они собрались и приняли решение, удобное им! И красиво его объяснили, но правдой оно не стало. Разница, Коннор, единственная разница между мной и твоими товарищами — я не притворяюсь.


Отдельного рассмотрения стоит его отношение к Коннору. Изначально, при их первой встрече, Хэйтем не прочь убить того: для него Коннор — всего лишь ассасин, человек, что мешает планам тамплиерам уже несколько лет. Из краткого диалога Хэйтем быстро понимает, что Коннор сам вряд ли хорошо осознает, что творит, и поясняет ему: что Джонсон покупал землю не ради собственной выгоды, а ради ее защиты; что Питкэрн добивался переговоров и мира, а его смерть (от рук Коннора) положила начало войне; что Вашингтон — дрянной лидер, и лучше бы найти ему замену, пока еще не поздно. Хэйтем сам делает первый шаг навстречу, предлагает юноше сотрудничество, все время наблюдает за реакцией, действиями, мыслями сына. Они разные, как земля, на которой твердо стоит Хэйтем, и небо, в облаках коего витает Коннор; но все же между ними есть связь, и если Радунхагейду изначально отрицает ее (ведь его отец — тамплиер!), то Кенуэй-старший все же признает своего сына. Наиболее ярко это видно, когда они вдвоем пробираются на склад. "Тебя я узнал; дикаря не знаю", — грубо отвечает солдат на входе на произнесенный Хэйтемом пароль. "Это мой сын".
Лицо Коннора надо было просто видеть.
После чего Коннор, не без колебаний, протягивает отцу руку, спасая от гибели. Иронично и драматично.
Их диалоги полны язвительности, сарказма, попыток Коннора не подчиниться и ставших локальной шуткой приказов Хэйтема: "Делай, потому что я так сказал". Они медленно сближаются: Коннор нехотя прислушивается, а Хэйтем терпеливо рушит иллюзии, на которых зиждется жизнь его сына. Переломным моментом выступает раскрытый "обман" — как это воспринимает ассасин — Вашингтона, а именно свидетельство, что именно Джордж приказал сжечь деревню могавков, боясь их сопротивления. Коннор обвиняет Хэйтема, что тот знал о случившейся трагедии и молчал — хотя это не так. Но он обрывает с ним все связи и уходит, равно как и по отношению к Вашингтону; и отчаяние, мелькнувшее на лице Кенуэя, ясно свидетельствует об испытываемых им чувствах.
Вскоре они сталкиваются: Коннор преследует Ли, чтобы убить, а Хэйтем защищает своего подчиненного. Исход битвы предрешен уже самим смыслом игры: что ассассины одерживают верх. В последний момент Хэйтем колеблется, наносить ли ему удар; и тогда удар наносит Коннор.
Ну и я не я, не закинь сюда его предсмертные слова:

Думаешь, я проведу рукой по твоей щеке и скажу, что был неправ? Я не стану рыдать и жалеть о несбывшемся. Уверен, ты поймешь. Но... Я горжусь тобой. Ты проявил убеждения. Силу. Мужество. Благородные черты.
Надо было убить тебя раньше.


­­ ­­


Чарльз Ли

­­Как верно заметил один игрок: "Из Ли сделали типичного злодея. При одном только взгляде на него понимаешь: само зло во плоти!".
В начале, когда мы играем за Хэйтема, Ли представлен нам молодым юношей, что изо всех сил старается услужить, помочь, подсобить, завоевать доверие и расположение Кенуэя. Он решительный, целеустремленный, и ведет себя порой даже забавно. Позже он узнает о тамплиерах и их истинных намерениях — и с радостью вступает в их Орден, получив предложение Хэйтема.
Роковым для него становится столкновение с маленьким Радунхагейду; пытаясь узнать у ребенка расположение деревни, он не добивается от него ни слова; однако тот спрашивает имя Чарльза. "Чтобы я мог тебя найти".
На тот момент Ли не знает, кто такой Радунхагейду, и не узнает его в дальнейшем — пока не заманивает в ловушку, чтобы Коннор не мешал покушению на Вашингтона. Лишь тогда Чарльз узнает, что он — сын Хэйтема; но это никоим образом не сказывается на его действиях.
Чарльз действительно представлен в игре куда большим злодеем, нежели даже Хэйтем, который вступил на должность Магистра Ордена Тамплиеров в Америке. Он не уступает Коннору в уверенности и целеустремленности, хотя его порой излишнюю жестокость не одобряет сам Кенуэй. Чарльз Ли достаточно умен и хитер, чтобы добиваться своих целей не силой, а обманом, подкупом или стравливанием противников. Но все же он терпит крах. Смерть Хэйтема является ударом для него, и он произносит длинную, громогласную речь на его могиле. Когда он встречает Коннора, он с ненавистью человека, потерявшего самое дорогое, клянется уничтожить все, что для Коннора важно.
"Он отослал меня. В тот день... В форте Джордж. Он боялся за мою жизнь. Я должен был остаться. Он сказал, что опасности нет. Я убью тебя, Коннор. Я клянусь. Не здесь, не сейчас. Нет. Сперва... Сперва я уничтожу все, что ты любишь".
Чарльз искренне предан идеям Тамплиеров, в равной мере, как Коннор — целям Братства. И мне думается, общего у этих двух героев куда больше, нежели может показаться на первый взгляд. Быть может, именно поэтому они и стали заклятыми врагами?
Личность Ли была мне неприятна с того момента, как я начал играть за Радунхагейду — потому, что Чарльз стал антагонистом. Мне сложно сформулировать мнение о нем, так как он был показан лишь с одной стороны. Расчетливый, но не хладнокровный, изворотливый, но умеющий быть честным и прямолинейным, уверенный, но вдумчивый — он слишком долго недооценивал Коннора, за что и поплатился жизнью. Он умел признавать свои ошибки, и поэтому лишь усмехнулся и предложил Коннору выпить, когда тот догнал его в таверне.

— Тебе все мало? Убьешь одного — придет другой! Разрушишь один план — мы породим новые! Как ни трудись, конец всегда один! Все знают, что ты безумен, и поэтому!.. Даже те, кого ты хотел спасти, тебя оставили! Но ты не сдаешься, борешься! Почему?
— А больше некому!


­­


Гадзидзио

Уверенная в себе и своих силах женщина, готовая рискнуть жизнью ради защиты племени. Дочь Матери Рода, ее с детства готовили к этой роли, но она отказалась просто сидеть в стороне и наблюдать за разворачивавшейся войной, видя в этом реальную угрозу для племени. Позднее она с собратьями, поддерживавшими ее взгляды, попала в плен британцев и смиренно ждала своей участи, не видя другого выхода, как на выручку пришел Хэйтем с немногочисленным отрядом. Он освободил индейцев, и Гадзидзио была благодарна ему — хоть и подозревала, что это отнюдь не жест великодушия и милосердия. Она продолжает и дальше с недоверием относиться к этому человеку, и посему Хэйтему приходится идти на многие уступки, дабы завоевать ее доверие. Ему нужно местоположение храма, Гадзидзио — безопасность ее народа. Доверие ему удается завоевать, да и сближает их взаимовыручка на поле боя: Гадзидзио не раз спасает Хэйтему жизнь, помогая завершить начатое. В итоге, когда Хэйтем осознает, что, хоть поиски Храма и увенчались успехом, попасть внутрь ему не суждено, он собирается уходить — и Гадзидзио его останавливает.
История их отношений не раскрывается — лишь после нас знакомят с их итогом, Радунхагейду. Гадзидзио так и не стала Матерью Рода, но это ничуть не расстроило ее. С Хэйтемом она сама порвала, узнав, что тот обманул ее и не убил Брэддока, а лишь обезвредил, прервав экспедицию. Единственное, что можно сказать с уверенностью — что и Хэйтем, и Гадзидзио любили друг друга, но их пути пересеклись лишь раз и не могли сплестись в один; они оба были слишком разными, и отношения было невозможно сохранить.
Несмотря на всю романтику, я все же не могу объединить их в своей голове, и сцена в преддверии Храма была для меня неожиданностью. В любом случае, Гадзидзио мне симпатична, и я хорошо отношусь к столь решительной и смелой героине.

Будь сильным, Радунхагейду. Будь смелым. Даже когда ты будешь один, знай: я всегда рядом. Всегда-всегда.

­­ ­­


Ахиллес Дэвенпорт

Пожилой, довольно упрямый ассасин, согласившийся обучать Коннора. Его история и характер будут лучше изложены в другой части игры, "Изгое", поэтому сейчас я мало что могу о нем сказать. Пожалуй, этот персонаж мне скорее даже не понравился, чем был симпатичен. Грубоватый и узко мыслящий — на мой взгляд. Хоть он за время игры сказал немало мудрых фраз и, в конце концов, все время помогал Коннору, я не могу простить до сих пор его крайне радикального решения не позволить Коннору и Хэйтему воссоединиться. Причина его слов заключается в давнем "знакомстве" с Хэйтемом, когда тот пощадил Ахиллеса, но прострелил колено, из-за чего Ахиллес был вынужден покинуть поприще ассасина и уйти на покой в свое поместье.
Ахиллес и Коннор нередко ссорились, так как оба вспыльчивы и упрямы; но для пожилого мужчины Коннор взаправду стал сыном, а Коннор в свою очередь чувствовал себя обязанным этому человеку, что некогда принял его под свое крыло. Поэтому, когда Ахиллес умер, Коннор скорбел по нему куда больше, нежели по Хэйтему.

У меня была жена. Абигель. Она была красива и добра. Не знаю чем я ей глянулся... Это загадка. Но она родила мне сына. Его звали, как тебя. Они были для меня всем. Их унес тиф... А что я мог? Только смотреть и желать уйти следом. Я чуть не ушел... но я оказался трусом. Чужую жизнь я обрывал без колебаний, но когда дошло дело до своей... я не сумел... ничтожество.

­­ ­­ ­­ ­­ ­­


Джордж Вашингтон

Об исторической личности представления почти не имею. Вернее, даже не почти. Игровой же персонаж меня... удивил, мягко говоря.
Все время грустно-печальный, словно каждый убитый на войне человек давит грузом на его плечи. Он мельком появляется в начале игры, пытаясь предотвратить убийство Хэйтемом Брэддока, но его оглушает Гадзидзио. Брат Вашингтона был тамплиером, и по просьбе того же брата тамплиеры никоим образом не трогают Джорджа, предоставив того самому себе и не ввязывая в свою войну.
Позднее Вашингтон появляется на церемонии назначения его главнокомандующим Континентальной армии, чей пост изначально должен был занять Чарльз Ли. С тех пор Коннор не раз пытается предупредить Вашингтона об опасности, представляемой Ли, но Джордж не особо прислушивается к его словам — его мысли поглощены войной. Он не раз просит помощи у Радунхагейду, и тот покорно выигрывает для него сражения; однако, после раскрытия факта, что именно Вашингтон сжег деревню могавков, Коннор обвиняет его в предательстве и уходит. Последний раз он помогает ему, и то скорее по отчаянной просьбе Лафайета, французского офицера; "Наслаждайтесь победой, сэр. Это последняя, что я выиграл для Вас", — бросает Коннор после своего последнего предупреждения о замыслах Ли.
В игре Джордж показан... слабохарактерным? Вряд ли такой человек добился бы такого звания, но какая-то слабость воли, боязнь взять на себя ответственность и страх принятия радикальных решений в этом характере присутствуют. Честно говоря, создалось впечатление, что сам он практически ничего не делал — все битвы были выиграны стараниями его подчиненных; но ведь оно так, наверное, и есть.

­­ ­­ ­­


Дезмонд Майлс

­­Что же, наконец, дошла очередь и до него.
Пожалуй, вариант его внешности лучше всего именно в третьей части, хотя бедняге делали пластическую операцию с выпуском каждой новой игры.
В начале он выглядит подавленным, в основном молчит и лишь наблюдает; исчезли привычные любопытство и выразительность, что он проявлял ранее. Он мрачно идет внутрь Храма, словно осознавая, что встретит там свою смерть. Он начинает выплескивать скопившиеся эмоции постепенно, но все с большим надрывом. Он обвиняет своего отца в равнодушии и хладнокровии по отношению к нему; он кричит, что его лишь используют, и его это достало; он понимает, что вся операция по спасению мира зиждется на нем одном, и этот груз морально опустошает его.
Вспомнилась фраза из интернетов: "Переживаю за него больше, чем за себя".
Каждый раз все приходилось делать непосредственно Дезмонду; и искать ключ в воспоминаниях предков, и искать энергоблоки для активации систем Храма. Шон и Ребекка подбадривали его в меру своих сил, но долгое время ситуацию ухудшал его отец — Уильям Майлс. Они нередко ссорились, дело доходило даже до драки. Мне показалось крайне интересным, что параллельно развивались две линии отношений "отец-сын": Хэйтема и Коннора, Уильяма и Дезмонда. Все же, в отличие от первого варианта, семья Майлс смогла прийти к миру. Апогеем стал эпизод, где Уильям попал в плен Абстерго; Дезмонд не раздумывая бросился на помощь отцу.
"Отнимать жизнь тяжело, но бросать своего, зная, что мог помешать... Ни за что. Может, я рискую и собой, и всеми нами ради одной сволочи. Но что мне еще остается? Эта сволочь — мой папа".
Дезмонда разрывают воспоминания и сожаления; он вспоминает Люси, слушает громкие и проникновенные речи Предтеч, все сильнее осознавая, что все они — лишь игрушки в их руках. В результате он жертвует собой, спасая Землю от катастрофы, действуя на руку Юноне, но не позволяя миллиардам людей погибнуть.
Вспоминая свое первое впечатление об этом герое, я даже удивлен тому, как развивался его характер. И пусть Дезмонд не нравился очень многим поклонникам этой серии игр, мне он импонирует. Я ему искренне сочувствую и переживаю, и, наверное, даже могу назвать его одним их своих любимых персонажей. Он искренний, даже, наверное, добрый, чего нельзя о сказать о большинстве героев серии; смелый, полон жизнелюбия и оптимизма, который старается передать своим друзьям — единственным близким людям. Его жизнь была сложной, он пытался избежать своей судьбы ассасина, сменив имя, город, род деятельности и порвав все связи; однако его мечтам было не суждено сбыться, и он принял то, что осталось. Он шагал навстречу неизвестности и гибели с полным осознанием и без тени страха, с отчаянием и легкой тоской.
Мне грустно прощаться с ним, к тому же таким образом. Он связывал предыдущие игры воедино, был важным звеном огромной мозаики. Теперь его нет, и следующие игры, скорее всего, покажутся слишком разрозненными и даже в чем-то пустыми.

­­ ­­


3. Мир. Графика


В этот раз пространство стало немногим шире, чем в предыдущей части.
Поместье Девенпорт окутано уютом и спокойствием. Небольшой двухэтажный дом Ахиллеса, маленькие дома жителей, которых пригласил Коннор, скалы, леса, море и порт, где пришвартована "Аквилла". Да-да, та самая, что гналась за Хэйтемом; теперь Коннор — ее капитан. В поместье почти нечего делать, но это место, куда Коннор возвращается после каждой сложной миссии и где он становится самим собой: он улыбается, смеется, сопереживает. Он помогает найти цветы для девушки, гоняет свиней по пастбищу, помогая беременной женщине, предпринимает с Норрисом опасную вылазку за рудой, ругается с Ахиллесом, чтобы потом попросить прощения. Солнечный дом, полный улыбок, взаимопомощи и процветания. Это, как говорилось в одном видео, тот мир, за который Коннор и борется.
Фронтир — это едва проходимые леса, переплетения ветвей, болота, поляны, опасные и крутые скалы, а также огромное количество животных. Я не особенно любил по нему ездить — огромная площадь, в которой я путался, блуждал, а еще вечно был вынужден ходить пешком, так как лошадь любила застревать меж камней. Там же постоянно встречаются отряды британцев, пафосно марширующие под барабанную дробь, опасные звери; и вместе со всем этим, там же находится родная деревня Коннора — поселение могавков, откуда юноша так давно начал свой нелегкий путь.
В Бостоне проходит едва ли не большая часть всей игры. Ориентировался в этом городе я плохо, хоть и провел там большое количество времени; однако некоторые районы все же запомнил. Чаще всего я носился по крышам либо гулял дворами, дабы не попадаться на глаза враждебно настроенным отрядам офицеров. Однако в Бостон прибывает Хэйтем в самом начале и создает оппозицию тамплиеров; туда же прибывает и Коннор вместе с Ахиллесом, учась жизни в шумном городе.
Нью-Йорк мало отличался от Бостона в моих глазах. Самой яркой его отличительной чертой был сгоревший квартал: часть города была уничтожена во время масштабного пожара, да там и осталась на окраине — необжитая, полупустая, мрачная и безжизненная. Был где-то в городе и высокий холм, хорошо мне запомнившийся. В этом городе было куда больше людей, как мне показалось, и от того мне было там неуютно — от Коннора, наверное, набрался.
Помимо городов и лесов, было еще одно нововведение, что приводило меня в восторг каждый раз: открытое море. Было несколько миссий в море, когда Коннор выходил из залива на "Аквилле" и защищал торговые пути, бомбардировал форты тамплиеров или препятствовал пиратам. И — о боги! — как же это восхитительно: бороздить Карибское море, светлое и голубое, или лавировать меж скал, гонясь за фрегатом; летать на волнах во время шторма и смело (под эпичную музыку, разумеется) встречать нашествие волн-убийц; кружить в смертельном танце, уворачиваясь от вражеского залпа, и пробивать чужую корму при столкновении. Миссии на морях доставляли мне едва ли не больше радости, чем вся игра в целом: равно как за счет красивых пейзажей, так и за счет интересных заданий.
Современность на этот раз тож